Лонгрид "о глобальном" - 2
Jun. 6th, 2026 07:47 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
don_katalan(c) Vladimir Dubrovskiy
Продолжение субботнего лонгрида - на сей раз о свободе (вторая часть лонгрида, первую см. в комменте)
В ситуации «турбулентности» очень важно отделить долговременные тренды, которые, вероятно, продолжатся после ее завершения, от кратковременных и среднесрочных. Но для этого нужна более глубокая историческая перспектива, а анализируя причины нынешней ситуации в мире большинство уважаемых коллег смотрят на ее корни в перспективе максимум 80 лет – с момента окончания 2 Мировой. Мне это представляется недостаточным, поэтому в этой серии постов я попробую взглянуть на более глобальный процесс эволюции сознания и институций «от динозавров», как говорила в детстве моя дочь, когда я ей пытался что-то объяснить. Заранее прошу прощения за вынужденную примитивизацию, а также возможные проявления дилетантизма с моей стороны – буду признателен за поправки, если где ошибся.
Первый пост (ссылка в комменте) был посвящен глобальным трендам, связанным, прежде всего, с технологическим прогрессом и его последствиями. В этом речь пойдет о свободе, а в следующем - о тесно связанной с ней морали.
Свобода в последние несколько веков довольно успешно двигалась по своему «узкому коридору» между «раскованным» тоталитарным Левиафаном и анархической тиранией банд, постепенно высвобождая человека из «клетки норм» (о последнем подробнее в следующем посте). Но сейчас возникли новые вызовы: Китай очень преуспел в построении цифрового тоталитаризма, который он еще и экспортирует по всему миру; леваки пытаются лишить людей частной жизни и собственности, при этом максимально ограничив их права «для их же блага»; а ультраправые деятели «темного просвещения» тянут в технофашизм, основанный на тотальной власти крупных корпораций. Переживет ли свобода эту турбулентность, или ей суждено погибнуть как, в свое время, феномену античной демократии?
Напомню, что в отличие от времен античности, мы живем в постиндустриальную эру (интеллектуальный труд – основной). Более того, глобальная проблема нашего времени (а, наверное, и всех последующих времен) в том, что скорость перемен и вызовы, возникающие в связи с этим быстро нарастают, а способность каждого конкретного человека адаптироваться к таким переменам ограничена. Поэтому для успешного прохождения «турбулентности» и, вероятно, успешного развития в последующие годы вообще, определяющее значение приобретает адаптивность общества как взаимосвязанной политико-экономико-социальной системы.
Если конкретные люди не могут достаточно быстро приспосабливаться, то должны работать механизмы социальной мобильности с соответствующим отбором, благодаря которым на ключевых постах оказываются адекватные вызовам персоны, а решения принимаются достаточно быстро, и, в то же время, достаточно качественно. Аналогично можно говорить об адаптивности человечества в целом: если в ходе международной конкуренции в лидеры выдвигаются страны, наиболее успешные в такой адаптации, то они, с одной стороны, получают в свое распоряжение больше ресурсов и привлекают больше талантов; а, с другой – становятся моделями для подражания. И в свете этого, «закостенение», о котором писал еще Мансур Олсон – смерти подобно. Значит, выигрывать будут более динамичные общества, где Шумпетеровское творческое (или созидательное) разрушение (creative destruction) работает лучше.
При этом все более актуальной становится фундаментальная истина, вытекающая из теории управления: свобода – это не просто ценность или идеологический лозунг, а необходимое условие адаптивности системы. В этом контексте свобода понимается как «степень свободы», то есть, возможность выбирать между близкими по уровню целевой функции (исключая «запретительные», такие как, например, смерть или увечье) состояниями: чем их больше – тем больше степеней свободы. Свободу ограничивает либо личная власть вышестоящих, либо нормы – закон и мораль (см. дальше). Кроме того, есть объективные предпосылки: например, выбор, который имеет бедный человек, при прочих равных меньше, чем у богатого – просто потому, что на многие варианты у бедного нет ресурсов.
Из последнего следует, в том числе, что для того, чтобы общество в целом имело больше свободы, необходима определенная степень имущественного равенства, или, во всяком случае, «предохранительная сетка», защищающая от крайней бедности. Но это требует ресурсов, которые можно получить только путем перераспределения от богатых к бедным – т.е. некоторого ограничения свободы богатых и уменьшением премии за инициативу и творчество. При этом, ресурсы получают в среднем менее инициативные и творческие индивидуумы, часть из которых при определенном уровне поддержки наоборот, теряет интерес к продуктивной деятельности – им и так хорошо. Где здесь оптимум объективно вычислить невозможно, поэтому на практике вопрос решается на основе морали, и выигрывает то общество, где она оказывается адекватнее (об этом подробнее в следующем посте).
В неизменных условиях эффективнее всего «жесткая» конструкция с минимумом свобод – примерно как колесо на железной дороге. Но чем сложнее и менее предсказуемы внешние параметры, тем гибче должна быть система для того, чтобы успешно к ним приспосабливаться – примерно как пневматическая шина и многоточечная подвеска на неровной дороге. Плюс, инновации рождаются практически исключительно в свободной атмосфере. А единственный существующий на данный момент способ продуктивной эволюции, способной отобрать из них действительно ценные – это массовая генерация инноваций в сочетании со свободной конкуренцией, обеспечивающей эволюционный отбор. Поэтому в быстро меняющемся мире на длинных дистанциях выигрывают свободные страны, во всяком случае, так было до сих пор.
Если конкуренция за таланты станет главной (см. предыдущий пост), то страны, избравшие левацкие или ультраправые варианты «цифрового тоталитаризма» будут глобально проигрывать, а свободные – побеждать. Но тут есть важный подвох, который мы сейчас наблюдаем на практике: «жесткие», нелиберальные, системы превосходят свободные в движении по заданной траектории, в том числе, в том числе в коммерциализации и масштабировании инноваций. А поскольку последние представляют собой информацию, которая по природе неэксклюзивна (см. предыдущий пост), то ее легко «украсть» - и тогда нелиберальная система получает преимущества.
На самом деле, с экономической точки зрения такое разделение труда оптимально – конечно, при условии, что инноваторы получают достаточное вознаграждение. А они его вполне могут получать, потому что конкуренция в серийном производстве обычно высока (исключение составляют ультравысокие технологии, которые, впрочем, скорее лежат в сфере инноваций), то есть прибыль там стремится к рыночной норме, стоимости капитала. Но беда в том, что «жесткая» система на микроуровне плохо вписывается в «либеральную» на макроуровне и наоборот. В свою очередь, нелиберальным, недемократическим, странам тяжело сосуществовать с либеральными демократиями, максимизирующими свободу, из-за конфликта ценностей, который на практике выливается в многочисленные предметные конфликты – например, относительно «воровства инноваций».
В свете расширяющихся возможностей организовывать производство на основе полной автоматизации в пределах либерально-деморатических стран, мне представляется, что описанный выше симбиоз, процветавший в последние несколько десятилетий, если не совсем отомрет, то ослабнет. Свободные страны поставят барьеры для утечки инноваций в несвободные. Разумеется, никакие барьеры не герметичны, и даже КоКом во времена Холодной войны не защитил от воровства технологий – промышленный шпионаж никто не отменял. Но в сравнении с нынешней ситуацией это будет серьезным препятствием, обрекающим несвободные страны на системное отставание, как это было, в свое время, с совком.
Существуют и внутренние угрозы свободе.
С одной стороны, свобода индивида, как известно, заканчивается там, где начинается свобода другого индивида. А в ситуации конфликта выбор делается на основе определенной этической (моральной) схемы, которая определяет и уровень свободы общества, и его жизнеспособность. Эти схемы конкурируют друг с другом как внутри страны, так и глобально – так же, как конкурируют корпоративные культуры фирм в рыночной экономике. О проблемах морали будет следующий пост.
С другой стороны, единственный метод управления, применимый в обществе свободных людей – это самоуправление, то есть демократия в том или ином ее виде: свободный человек не может быть подданным автократа, это не сочетаемо. Однако, общим местом в последние годы стало утверждение о кризисе демократии, а Питер Тиль даже заявил, что «больше не верит в то, что демократия и свобода совместимы». Об этом тоже будет в свое время.
В целом, как следует из описанных выше аргументов, если удастся избежать краха цивилизации в период «турбулентности», то свобода, вероятнее всего, будет постепенно прогрессировать. Это не будет ультралибертарианская абсолютная свобода, на деле выливающаяся в право силы, но свобода в описанном выше смысле максимизации реально доступных возможностей, близкая концепции «узкого коридора» Аджемоглу и Робинсона. Но вот будут ли у нее территориальные границы, или некоторым странам суждено оставаться несвободными из-за своих культурных особенностей – пока непонятно. Об этом тоже поговорим в свое время.
Продолжение субботнего лонгрида - на сей раз о свободе (вторая часть лонгрида, первую см. в комменте)
В ситуации «турбулентности» очень важно отделить долговременные тренды, которые, вероятно, продолжатся после ее завершения, от кратковременных и среднесрочных. Но для этого нужна более глубокая историческая перспектива, а анализируя причины нынешней ситуации в мире большинство уважаемых коллег смотрят на ее корни в перспективе максимум 80 лет – с момента окончания 2 Мировой. Мне это представляется недостаточным, поэтому в этой серии постов я попробую взглянуть на более глобальный процесс эволюции сознания и институций «от динозавров», как говорила в детстве моя дочь, когда я ей пытался что-то объяснить. Заранее прошу прощения за вынужденную примитивизацию, а также возможные проявления дилетантизма с моей стороны – буду признателен за поправки, если где ошибся.
Первый пост (ссылка в комменте) был посвящен глобальным трендам, связанным, прежде всего, с технологическим прогрессом и его последствиями. В этом речь пойдет о свободе, а в следующем - о тесно связанной с ней морали.
Свобода в последние несколько веков довольно успешно двигалась по своему «узкому коридору» между «раскованным» тоталитарным Левиафаном и анархической тиранией банд, постепенно высвобождая человека из «клетки норм» (о последнем подробнее в следующем посте). Но сейчас возникли новые вызовы: Китай очень преуспел в построении цифрового тоталитаризма, который он еще и экспортирует по всему миру; леваки пытаются лишить людей частной жизни и собственности, при этом максимально ограничив их права «для их же блага»; а ультраправые деятели «темного просвещения» тянут в технофашизм, основанный на тотальной власти крупных корпораций. Переживет ли свобода эту турбулентность, или ей суждено погибнуть как, в свое время, феномену античной демократии?
Напомню, что в отличие от времен античности, мы живем в постиндустриальную эру (интеллектуальный труд – основной). Более того, глобальная проблема нашего времени (а, наверное, и всех последующих времен) в том, что скорость перемен и вызовы, возникающие в связи с этим быстро нарастают, а способность каждого конкретного человека адаптироваться к таким переменам ограничена. Поэтому для успешного прохождения «турбулентности» и, вероятно, успешного развития в последующие годы вообще, определяющее значение приобретает адаптивность общества как взаимосвязанной политико-экономико-социальной системы.
Если конкретные люди не могут достаточно быстро приспосабливаться, то должны работать механизмы социальной мобильности с соответствующим отбором, благодаря которым на ключевых постах оказываются адекватные вызовам персоны, а решения принимаются достаточно быстро, и, в то же время, достаточно качественно. Аналогично можно говорить об адаптивности человечества в целом: если в ходе международной конкуренции в лидеры выдвигаются страны, наиболее успешные в такой адаптации, то они, с одной стороны, получают в свое распоряжение больше ресурсов и привлекают больше талантов; а, с другой – становятся моделями для подражания. И в свете этого, «закостенение», о котором писал еще Мансур Олсон – смерти подобно. Значит, выигрывать будут более динамичные общества, где Шумпетеровское творческое (или созидательное) разрушение (creative destruction) работает лучше.
При этом все более актуальной становится фундаментальная истина, вытекающая из теории управления: свобода – это не просто ценность или идеологический лозунг, а необходимое условие адаптивности системы. В этом контексте свобода понимается как «степень свободы», то есть, возможность выбирать между близкими по уровню целевой функции (исключая «запретительные», такие как, например, смерть или увечье) состояниями: чем их больше – тем больше степеней свободы. Свободу ограничивает либо личная власть вышестоящих, либо нормы – закон и мораль (см. дальше). Кроме того, есть объективные предпосылки: например, выбор, который имеет бедный человек, при прочих равных меньше, чем у богатого – просто потому, что на многие варианты у бедного нет ресурсов.
Из последнего следует, в том числе, что для того, чтобы общество в целом имело больше свободы, необходима определенная степень имущественного равенства, или, во всяком случае, «предохранительная сетка», защищающая от крайней бедности. Но это требует ресурсов, которые можно получить только путем перераспределения от богатых к бедным – т.е. некоторого ограничения свободы богатых и уменьшением премии за инициативу и творчество. При этом, ресурсы получают в среднем менее инициативные и творческие индивидуумы, часть из которых при определенном уровне поддержки наоборот, теряет интерес к продуктивной деятельности – им и так хорошо. Где здесь оптимум объективно вычислить невозможно, поэтому на практике вопрос решается на основе морали, и выигрывает то общество, где она оказывается адекватнее (об этом подробнее в следующем посте).
В неизменных условиях эффективнее всего «жесткая» конструкция с минимумом свобод – примерно как колесо на железной дороге. Но чем сложнее и менее предсказуемы внешние параметры, тем гибче должна быть система для того, чтобы успешно к ним приспосабливаться – примерно как пневматическая шина и многоточечная подвеска на неровной дороге. Плюс, инновации рождаются практически исключительно в свободной атмосфере. А единственный существующий на данный момент способ продуктивной эволюции, способной отобрать из них действительно ценные – это массовая генерация инноваций в сочетании со свободной конкуренцией, обеспечивающей эволюционный отбор. Поэтому в быстро меняющемся мире на длинных дистанциях выигрывают свободные страны, во всяком случае, так было до сих пор.
Если конкуренция за таланты станет главной (см. предыдущий пост), то страны, избравшие левацкие или ультраправые варианты «цифрового тоталитаризма» будут глобально проигрывать, а свободные – побеждать. Но тут есть важный подвох, который мы сейчас наблюдаем на практике: «жесткие», нелиберальные, системы превосходят свободные в движении по заданной траектории, в том числе, в том числе в коммерциализации и масштабировании инноваций. А поскольку последние представляют собой информацию, которая по природе неэксклюзивна (см. предыдущий пост), то ее легко «украсть» - и тогда нелиберальная система получает преимущества.
На самом деле, с экономической точки зрения такое разделение труда оптимально – конечно, при условии, что инноваторы получают достаточное вознаграждение. А они его вполне могут получать, потому что конкуренция в серийном производстве обычно высока (исключение составляют ультравысокие технологии, которые, впрочем, скорее лежат в сфере инноваций), то есть прибыль там стремится к рыночной норме, стоимости капитала. Но беда в том, что «жесткая» система на микроуровне плохо вписывается в «либеральную» на макроуровне и наоборот. В свою очередь, нелиберальным, недемократическим, странам тяжело сосуществовать с либеральными демократиями, максимизирующими свободу, из-за конфликта ценностей, который на практике выливается в многочисленные предметные конфликты – например, относительно «воровства инноваций».
В свете расширяющихся возможностей организовывать производство на основе полной автоматизации в пределах либерально-деморатических стран, мне представляется, что описанный выше симбиоз, процветавший в последние несколько десятилетий, если не совсем отомрет, то ослабнет. Свободные страны поставят барьеры для утечки инноваций в несвободные. Разумеется, никакие барьеры не герметичны, и даже КоКом во времена Холодной войны не защитил от воровства технологий – промышленный шпионаж никто не отменял. Но в сравнении с нынешней ситуацией это будет серьезным препятствием, обрекающим несвободные страны на системное отставание, как это было, в свое время, с совком.
Существуют и внутренние угрозы свободе.
С одной стороны, свобода индивида, как известно, заканчивается там, где начинается свобода другого индивида. А в ситуации конфликта выбор делается на основе определенной этической (моральной) схемы, которая определяет и уровень свободы общества, и его жизнеспособность. Эти схемы конкурируют друг с другом как внутри страны, так и глобально – так же, как конкурируют корпоративные культуры фирм в рыночной экономике. О проблемах морали будет следующий пост.
С другой стороны, единственный метод управления, применимый в обществе свободных людей – это самоуправление, то есть демократия в том или ином ее виде: свободный человек не может быть подданным автократа, это не сочетаемо. Однако, общим местом в последние годы стало утверждение о кризисе демократии, а Питер Тиль даже заявил, что «больше не верит в то, что демократия и свобода совместимы». Об этом тоже будет в свое время.
В целом, как следует из описанных выше аргументов, если удастся избежать краха цивилизации в период «турбулентности», то свобода, вероятнее всего, будет постепенно прогрессировать. Это не будет ультралибертарианская абсолютная свобода, на деле выливающаяся в право силы, но свобода в описанном выше смысле максимизации реально доступных возможностей, близкая концепции «узкого коридора» Аджемоглу и Робинсона. Но вот будут ли у нее территориальные границы, или некоторым странам суждено оставаться несвободными из-за своих культурных особенностей – пока непонятно. Об этом тоже поговорим в свое время.