![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
don_katalanАлі Татар-заде
Н. Кришевский
Киев поразил нас: казалось, на Крещатике собрался весь Петроград, вся Россия…
Везде нарядные дамы, блестящие офицеры, которым удалось уже получить место, и рядом — оборванные, худые, в солдатских шинелях без погон — чающие движения воды…
автомобили, собственные экипажи, кокотки, дети и немцы без конца…
На улицах бравая милиция в форме американского образца, но с украинскими кокардами, немецкие патрули, застывшие фигуры немцев часовых в неизменных стальных касках, отряды пехоты с пулеметами и обозом, двигающееся кого-то карать..
Везде рестораны, кондитерские, кафе, театры, кино, залитые ярким светом, груды товаров в магазинах, масса съестного, аппетитно разложенного в витринах, везде довольство и веселье, и не верится, что здесь недавно свирепствовали большевики, и только пробитые пулями окна магазинов напоминают о тяжелом прошлом.
И мы попали в эту яркую, захватывающую жизнь, то путешествуя из кафе в ресторан, то в какой-то штаб, то снова в ресторан.
В штабах молодые офицеры в отлично сшитых френчах сурово предъявляли требование «размовляти тількі на державній мови»,
везде что-то обещали, направляли в другие управления и штабы,
и мы дней десять носились безостановочно, писали десятки «заяв» и «проханній»,
пока <мой друг> С–в не был зачислен в конвой гетмана,
а я не наткнулся на родную часть, где генералы Банков и Китченко гарантировали прием, обещав назначение через две недели.
А вечерами мы отдыхали в ресторанчике «Миньон» на Бибиковском бульваре.
Его содержал летчик–полковник.
Там собиралось офицерство, встречались старые товарищи, и в уютной комнатке, за рюмкой вина, вспоминали былое.
Настроение было определенно монархическое, чего никто и не скрывал.
В ресторанах служили лакеями офицеры…
И это на тех, кто любил свою службу и свою корпорацию, кто видел в офицере рыцаря, готового на подвиг, кто дорожил каждым орденом и значком — производило неизгладимое впечатление.
Было больно, грустно и стыдно…
Особенно когда на вопросы, почему, зарабатывая огромные деньги чаевыми, эти офицеры не снимают защитной формы, училищных и полковых значков, а иногда и орденов, цинично отвечали:
— Так больше на чай дают…
И это в то время, когда Украина формировала восемь корпусов, а Добровольческая армия вела тяжелую и неравную борьбу…
Мест было достаточно, но захватила жажда покоя и жажда наживы…
К счастью, все эти господа были офицеры военного времени.
Кадровые офицеры в огромном большинстве держались в стороне.
За эти десять дней мы колоссально устали, так как жили в вагоне и приходилось быть целый день на ногах, чтобы не возвращаться на станцию, расположенную очень далеко от центра.
Здесь, в Киеве, я встретился со многими товарищами и сослуживцами, в частности и по морской дивизии.
Все они уже служили, что-то формировали, на службе кое-как «балакали» на «державній мови»,
но все-таки Киев был русский город, и, пройдя Крещатик дважды, встретив десятки тысяч народа, можно было ни разу не услышать украинского слова.
Я встретил генерала Пожарского, который сказал мне, что отлично знает гетмана и знает,
что он <Скоропадский>, став им <гетманом>, сказал своим друзьям:
— Я беру Украину революционную и хмельную, чтобы создать в ней порядок и сохранить ее от большевизма. Но когда наступит оздоровление России, я поднесу ее Государю уже выздоровевшую, как лучшую жемчужину в царской короне, как неотъемлемую часть Российской Империи.
И эти слова еще более убедили нас, что намечающееся оздоровление России пойдет из Украины…
Н. Кришевский
Киев поразил нас: казалось, на Крещатике собрался весь Петроград, вся Россия…
Везде нарядные дамы, блестящие офицеры, которым удалось уже получить место, и рядом — оборванные, худые, в солдатских шинелях без погон — чающие движения воды…
автомобили, собственные экипажи, кокотки, дети и немцы без конца…
На улицах бравая милиция в форме американского образца, но с украинскими кокардами, немецкие патрули, застывшие фигуры немцев часовых в неизменных стальных касках, отряды пехоты с пулеметами и обозом, двигающееся кого-то карать..
Везде рестораны, кондитерские, кафе, театры, кино, залитые ярким светом, груды товаров в магазинах, масса съестного, аппетитно разложенного в витринах, везде довольство и веселье, и не верится, что здесь недавно свирепствовали большевики, и только пробитые пулями окна магазинов напоминают о тяжелом прошлом.
И мы попали в эту яркую, захватывающую жизнь, то путешествуя из кафе в ресторан, то в какой-то штаб, то снова в ресторан.
В штабах молодые офицеры в отлично сшитых френчах сурово предъявляли требование «размовляти тількі на державній мови»,
везде что-то обещали, направляли в другие управления и штабы,
и мы дней десять носились безостановочно, писали десятки «заяв» и «проханній»,
пока <мой друг> С–в не был зачислен в конвой гетмана,
а я не наткнулся на родную часть, где генералы Банков и Китченко гарантировали прием, обещав назначение через две недели.
А вечерами мы отдыхали в ресторанчике «Миньон» на Бибиковском бульваре.
Его содержал летчик–полковник.
Там собиралось офицерство, встречались старые товарищи, и в уютной комнатке, за рюмкой вина, вспоминали былое.
Настроение было определенно монархическое, чего никто и не скрывал.
В ресторанах служили лакеями офицеры…
И это на тех, кто любил свою службу и свою корпорацию, кто видел в офицере рыцаря, готового на подвиг, кто дорожил каждым орденом и значком — производило неизгладимое впечатление.
Было больно, грустно и стыдно…
Особенно когда на вопросы, почему, зарабатывая огромные деньги чаевыми, эти офицеры не снимают защитной формы, училищных и полковых значков, а иногда и орденов, цинично отвечали:
— Так больше на чай дают…
И это в то время, когда Украина формировала восемь корпусов, а Добровольческая армия вела тяжелую и неравную борьбу…
Мест было достаточно, но захватила жажда покоя и жажда наживы…
К счастью, все эти господа были офицеры военного времени.
Кадровые офицеры в огромном большинстве держались в стороне.
За эти десять дней мы колоссально устали, так как жили в вагоне и приходилось быть целый день на ногах, чтобы не возвращаться на станцию, расположенную очень далеко от центра.
Здесь, в Киеве, я встретился со многими товарищами и сослуживцами, в частности и по морской дивизии.
Все они уже служили, что-то формировали, на службе кое-как «балакали» на «державній мови»,
но все-таки Киев был русский город, и, пройдя Крещатик дважды, встретив десятки тысяч народа, можно было ни разу не услышать украинского слова.
Я встретил генерала Пожарского, который сказал мне, что отлично знает гетмана и знает,
что он <Скоропадский>, став им <гетманом>, сказал своим друзьям:
— Я беру Украину революционную и хмельную, чтобы создать в ней порядок и сохранить ее от большевизма. Но когда наступит оздоровление России, я поднесу ее Государю уже выздоровевшую, как лучшую жемчужину в царской короне, как неотъемлемую часть Российской Империи.
И эти слова еще более убедили нас, что намечающееся оздоровление России пойдет из Украины…