#сто_років_тому, 23-24 (10-11) січня 1918
Jan. 23rd, 2018 08:50 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
don_katalanАлі Татар-заде
— IV Універсал: ще не прийняли.
— Кримські татари та більшовики ведуть війну.
— Мемуари білоказаків: Кам’янець, Знам’янка, Олександрівськ
______________________________
.
Прийняття IV Універсалу, про яке вже знали всі у Києві та дехто за його межами, все ще не сталося.
Дорошенко:
«Саме засідання Малої Ради, на якому проголошено самостійність Української Республіки розпочалося 22 січня і скінчилося вночі 25 січня.
Засідання почалося самими українськими фракціями Малої Ради,
І тут з трьох поданих проектів (М.Грушевського, В.Винниченка і М.Шаповала) редакції Універсалу було вироблено спільну редакцію.
Від 5 год. веч. 23 січня засідання йшло вже разом з неукраїнськими фракціями і відбувалося при закритих дверях аж до моменту проголошення IV Універсалу.
В закритій частині засідання весь час ішли суперечки з представниками національних меншостей, більшість яких, особливо представники “Бунда” і меншевиків, рішуче були проти проголошення самостійности.
Інші неукраїнські фракції вносили свої поправки до Універсалу, і деякі поправки було прийнято.
Так при зачинених дверях засідання протяглося майже до півночі 24 січня.
Про те, що має бути оголошений IV Універсал, було вже відомо в українських кругах Київа, і багато публіки зібралося в будинку Педагогічного Музею з самого ранку 24 січня.
Увечері ж головна заля була повна народу.
Нарешті коло 12 год. ночі закриту частину засідання було закінчено, і після невеликої перерви члени Малої Ради зійшлися у великій залі.
Явилося багато членів пленуму Ц. Ради.
Всі місця в залі були зайняті публікою і всі з напруженням дожидали моменту проголошення.
Прилюдне засідання Малої Ради почалось в 12 год. 20 хв. уночі з 24 на 25 січня»
______________________________
.
По всьому Криму йдуть бої поміж Кримськотатарським ескадроном та “революційними матросами”.
Висаджуючи десанти з Севастополя, анархо-більшовики захоплюють одне місто за іншим.
Кримські татари не здають Південний Берег без бою.
Керч та Феодосія вже давно у руках красних, однак йдуть кроволитні сутички за Алушту і Ялту.
В той же час Євпаторія і Сімферополь в руках кримськотатарської Директорії.
Бахчисарай стає плацдармом для наступу на Севастополь.
Бої за мости і залізничні станції - підступи до Севастополя - тривають вже третій, четвертий день.
.
______________________________
.
Еллій-Карл Сєлєвінскій, євпаторійський кримчак, більше відомий як радянський письменник Ілья Сєльвінскій. В той час він ще гимназист, у передвипускному класі.
Його спогади про Євпаторію часів Директорії малоісторичні, але що ви хотіли від юнацьких спогадів?
Ілля Сельвинський:
«В Евпаторию приехали засветло.
Экипажей брать не стали, а, выстроившись, молча зашагали по городу.
И вдруг в конце главной, Лазаревской, улицы они услышали легкомысленный «краковяк», исполняемый духовым оркестром: гарцевал Крымский эскадрон.
На всадниках были бледно-синие ментики и красные рейтузы.
Кавалеристы молодцевато высились на своих карих конях, а чресла их двигались так, точно они сидя танцевали.
Волнующий звон конских подков, напоминающий цоканье серебряного ливня, относил память ко времени Зейдлица и Мюрата.
Бредихин, как более начитанный, вспомнил даже кроатов Цитена.
— В чем дело? — прозаически спросил Листиков, который успел присоединиться к товарищам еще в поезде.
— А что? Татарский эскадрон.
— Да, но почему он здесь? Его стойло в Симферополе. Значит, вызвали?
— Значит, вызвали.
— А зачем?
— Это уж дело полковника Выграна.
Между тем разговор перешел уже на визит Сейдамета.
— Мальчики! — с упоением говорил Саша Листиков.— Моя тетя живет в Коктебеле, и я гощу у нее каждое лето. А вы знаете, из каких самоцветных камешков состоит коктебельский пляж? Так вот, за последние три года я собрал целую коллекцию сердоликов — розовых, красных, багровых, кровяных!
— Ну и что же?
— Хочу преподнести правителю Крыма.
Товарищи молчали — им было неловко за Сашу.
Но тот ничего не чувствовал.
— А? Как вы думаете? Ведь спросит же Сейдамет: «А кто это преподнес мне такую прекрасную коллекцию?» — «Гимназист седьмого класса Листиков!» — ответят ему. «Чего желает гимназист Листиков?» — «Путешествия по Кавказу!» — отвечу я ему.
Сашу Листикова прозвали «Двадцать Тысяч» за то, что он обещал себе жениться только на этой сумме. Незаурядная практичность Листикова всегда производила сильное впечатление.
Он, явился к директору и вручил ему коллекцию сердоликов для Сейдамета.
Директор гимназии на борту яхты энергично проталкивался к правителю Крыма.
— Действительный статский советник, директор евпаторийской гимназии Самко!
— Очень приятно.
— Ваше высокопревосходительство! Гимназист седьмого «а» класса Листиков Александр просит передать вам в качестве дара эту коллекцию сердоликов, собранную им в течение последних лет.
— Вот прекрасный поступок ученика! — умиленно сказал Сейдамет.
— Бесспорно, ваше высокопревосходительство!
— Как его фамилия? Э… Цветков?
— Листиков, ваше высокопревосходительство.
— Листиков? Прекрасно.
Раздалась команда: «На воду!»
Матрос просигналил флажками, и Сейдамет забыл о Листикове с его коллекцией.
Но благодаря этой коллекции директор остался стоять подле Сейдамета.
Так их и сфотографировали. Рядом.
Начался урок. Все уселись за свои парты.
В сущности, это была самая обыкновенная гимназия.
Необыкновенной делало ее только одно: море.
Оно подымалось до средины окон.
Вошел директор.
Все встали.
Не приглашая сесть, он сделал перекличку. Оказалось, что нет Шокарева.
— Но ведь он только что здесь присутствовал. Я видел его из окна своего кабинета.
— Он действительно был, вы совершенно правы, но вдруг почувствовал себя плохо! — сказал языкатый Уля Канаки.
— Ну! Неужели плохо? Надо будет позвонить Ивану Семеновичу.
— Да, да,— сказал Канаки развязно.— Обязательно надо!
Директор поглядел на него неодобрительно, поковырял карандашом в ухе и ничего не сказал.
Продолжив перекличку и по-прежнему не приглашая гимназистов сесть, он вдруг зычно воззвал:
— Листиков!
— Я!
— Прошу ко мне.
«Не ожидая для себя ничего хорошего», как писалось когда-то в бульварных романах, Листиков неуверенно вышел к доске.
Директор повернул его лицом к классу и возложил руку на его плечо:
— Господа! Я счастлив отметить прекрасный поступок ученика Листикова Александра. В течение ряда лет собирал он в Коктебеле коллекцию сердоликов, он очень любил эту коллекцию, лелеял ее, но нашел в себе благородную силу преподнести свой труд правителю Крыма его высокопревосходительству Джеферу Сейдамету.
Директор зааплодировал. Два-три гимназиста, из передних, конечно, рядов, не выдержали директорского взора и тоже захлопали.
— Его высокопревосходительство господин Джефер Сейдамет,— продолжал директор,— высоко оценил этот поступок. Он прислал на мое имя для Листикова двадцать пять рублей николаевскими деньгами.
Листиков вспыхнул до слез.
Углы губ задрожали.
Ничего не замечая, директор снова зааплодировал.
Теперь уже весь класс разразился иронической овацией.
— Не огорчайся, Саша! — крикнул Гринбах.— Впереди еще двадцать тысяч!
Листиков с ненавистью взглянул на Гринбаха и скользнул к своей парте».
______________________________
.
Барон Врангель - майбутній останній лідер Білого руху - поки що живе в Ялті, як приватна особа.
У сутичці красних з кримськими татарами він після деяких вагань не зайняв нічию сторону.
Але залишитись “над схваткою”, як тоді мріяли багато росіянців, у нього не вийшло.
Пьотр Врангєль:
«Около девяти часов 23/10 января я проснулся от орудийной стрельбы.
От прислуги узнал, что ночью спустились с гор Крымские драгуны, что западная часть города ими занята,
что на рассвете из Севастополя прибыли два миноносца, которые и обстреливают город.
Одевшись, я вышел на балкон вместе с гостившим у нас братом жены.
В городе слышалась сильная ружейная стрельба, часто рвались шрапнели, обстреливалась, главным образом, центральная часть города.
От снарядов значительно пострадали некоторые здания.
Два снаряда попали в соседний с нашей дачей дом, а несколько осколков упало у нас в саду.
Около полудня мне пришли доложить, что отряд матросов находится в саду, и посты выставлены у входа в усадьбу.
Я прошел в сад и увидел человек пятнадцать матросов и вооруженных штатских, столпившихся у балкона:
– Кто здесь старший? – спросил я.
Вышел какой-то матрос.
– Вот, заявляю вам, что я генерал, а это, – указал я на моего шурина, – тоже офицер – ротмистр. Знайте, что мы не скрываемся.
О нашем присутствии матросы, видимо, уже знали.
– Это хорошо, – сказал назвавший себя старшим, – мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами.
– Мы только с татарами воюем, – сказал другой, – матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…
Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала.
К вечеру крымцы оставили город, с ними бежали очень многие обыватели из живших в занятых крымцами кварталах.
24/11 января часов в десять утра я был разбужен каким-то шумом.
Приподнявшись на кровати, я услышал громкие голоса, топот ног и хлопанье дверей.
В комнату ворвались человек шесть матросов, с винтовками в руках, увешанные пулеметными лентами.
Двое из них, подбежав к кровати, направили на меня винтовки, крича: «ни с места, вы арестованы».
Маленький прыщавый матрос с револьвером в руке, очевидно старший в команде, отдал приказание двум товарищам встать у дверей, никого в комнату не пропуская.
– Одевайтесь, – сказал он мне.
– Уберите ваших людей, – ответил я, – вы видите, что я безоружен и бежать не собираюсь. Сейчас я оденусь и готов идти с вами.
– Хорошо, – сказал матрос, – только торопитесь, нам некогда ждать.
Матросы вышли, и я, быстро одевшись, прошел в коридор и, окруженный матросами, пошел к выходу.
В дверях я увидел жавшихся в кучу, плачущих наших служащих.
В саду, у подъезда, нас ждали еще человек десять матросов и с ними недавно выгнанный мною помощник садовника; пьяница и грубиян, он незадолго перед этим на какое-то замечание жены моей ответил грубостью.
Я как раз в это время выходил в сад и, услышав, как грубиян дерзил жене, вытянул его тростью.
На следующий день он был уволен и теперь привел матросов.
– Вот, товарищи, этот самый генерал возился с татарами, я свидетельствую, что он контрреволюционер, враг народа, – увидев меня, закричал негодяй.
С балкона, в сопровождении двух матросов, спускался брат моей жены, также задержанный.
Пройдя садом, мы вышли на улицу, где ждали присланные за нами два автомобиля; кругом стояла толпа народа. Слышались ругань и свист, некоторые соболезновали.
Какой-то грек, подойдя к матросам, пытался за нас заступиться:
– Товарищи, я их знаю, – показывая на нас, сказал он, – они ни в чем не виноваты, и в бою не участвовали.
– Ладно, там разберутся, – отстранил его один из матросов.
Мы стали садиться в автомобиль, когда, расталкивая толпу, появилась моя жена.
Подбежав к автомобилю, она ухватилась за дверцу и пыталась сесть, матросы ее не пускали.
Я также пробовал уговаривать ее остаться, но она ничего слушать не хотела, плакала и требовала, чтобы ее пустили ехать со мной.
– Ну ладно, товарищи, пусть едет, – сказал наконец один из матросов.
Автомобили помчались по улице по направлению к молу.
Там виднелась большая толпа, оттуда слышались крики.
Два миноносца, стоя у мола, изредка обстреливали город.
Автомобили остановились у пришвартовавшегося миноносца.
– Вот они, кровопийцы. Что там разговаривать, в воду их, – послышались крики из толпы.
Мне бросились в глаза лежавшие на молу два трупа, кругом стояла лужа крови…
Стараясь не смотреть на окружавшие нас зверские лица, я быстро прошел по сходням на миноносец, вместе с женой и шурином.
Нас провели в какую-то каюту.
Почти тотчас же в каюту вошел какой-то человек в морской офицерской форме, но без погон.
Он поразил меня своим убитым и растерянным видом.
Жена бросилась к нему и стала спрашивать, что с нами будет;
он пытался ее успокоить, отрекомендовался капитаном миноносца и обещал сделать все, чтобы скорее разобрать наше дело:
– Вам нечего бояться, если вы невиновны. Сейчас ваше дело разберут и, вероятно, отпустят, – говорил он, но ясно было, что сам не верит в свои слова…
Шум и топот раздались близ каюты, и толпа матросов появилась в дверях.
Они требовали выдачи нас и немедленной расправы.
С большим трудом капитану и пришедшим к нему на помощь двум-трем матросам удалось уговорить их уйти и предоставить нашу участь суду».
______________________________
.
Тим часом наш інший персонаж - полковник Поляков - пробує виїхати з України на Дон.
Цьому, як він пригадує, дуже заважала “більшовизація” казаків.
Іван Поляков:
«Казачье бюро, заботившееся проталкиванием казачьих эшелонов на юг и нелегально содействовавшее и отправке офицеров, выдавало им особые квитанции на право следования в этих эшелонах.
Эти маленькие квитанции, как я узнал позже, офицеры прозвали "бесплатными билетами на тот свет".
Такое название объяснялось тем, что офицеры, пойманные в дороге с этими удостоверениями, беспощадно уничтожались большевиками, как контрреволюционеры.
Начальника этого бюро я не застал, но его помощник, которому я назвал себя и объяснил цель моего посещения, весьма любезно и предупредительно поделился со мной сведениями о Доне.
К сожалению, его осведомленность о тамошних событиях не была особенно полна и многое ему совсем не было известно.
Он подтвердил лишь, что на Дону идет ожесточенная борьба с большевиками.
Атаман Каледин тщетно зовет казаков на эту борьбу, но его призыв не находит у них должного отклика.
Главной причиной такого настроения среди казаков, являются "фронтовики".
Еще до Киева они сохраняют видимую дисциплину и порядок, но затем, по мере приближения к родной земле, они подвергаются интенсивной большевистской пропаганде многочисленных агентов советской власти, осевших на всех железных дорогах.
В результате такой умелой обработки на длинном пути, казаки уже в дороге приучаются видеть в лице Каледина врага казачества и источник всех несчастий, обрушившихся на Донскую землю.
Искусно настроенные и озлобленные против своего Атамана и правительства, фронтовики, прибыв на Дон выносят резолюцию против Каледина и демонстративно расходятся по станицам с оружием и награбленным казенным имуществом.
По его словам, проехать в Новочеркасск весьма затруднительно, ибо большевистские шпионы зорко следят за всеми едущими на юг.
— Я дам вам удостоверение, — добавил он, — для следования в казачьих эшелонах, но имейте в виду, что большевики часто обыскивают эшелоны, отбирают у казаков оружие и попутно вылавливают посторонних, и, конечно, с ними не церемонятся. Следует все время быть на чеку, держаться дальше от казаков, не вызывая у них излишнего любопытства и, по возможности, избегать тех эшелонов, которые еще не разоружены и, следовательно, подлежат обыску».
______________________________
.
Надамо слово одному з тих, хто якраз в ті дні агітував казаків.
Тільки не большевізував, на чому він наполягає, а анархизував.
Нестор Махно:
«В течение двух с половиной дней, казачьи воинские части, в числе восемнадцати эшелонов, были разоружены и представлены в г. Александровск.
Здесь их снабдили провиантом и организовали для них целый ряд последовательных митингов на тему о рабоче-крестьянской революции.
В интересах истины нужно отметить, что большевистско-левоэсеровский блок в это время старался оказать на казаков свое идейное влияние и выдвинул лучших своих в этой местности ораторов, которые в своих речах были крайне революционны и «неизменно» преданы делу революции и ее целям — подлинному освобождению труда от капитала и власти государства.
Они, эти паяцы, обещали казакам в области социального строительства всесторонние свободы, кричали о широкой автономии Дона и других местностей и областей, которые при царствовании Романовых всеми правдами и неправдами порабощались.
Некоторые из ораторов выкрикивали о национальном возрождении каждой из порабощенной областей, не стыдясь присутствовавших на этих митингах идейных противников, знающих, что все эти крики противоречат их властническим задачам в революции и что, произнося такие речи перед массой казаков, они заведомо лгут.
Однако, казаки слишком мало принимали во внимание все то, что им говорили.
Они стояли и время от времени смеялись.
Потом выступали анархисты, и в особенности М. Никифорова, которая заявила казакам, что анархисты ничего и никому не обещают, анархисты желают, чтобы люди осознали себя и сами брали свободу.
— Но прежде чем говорить вам, казаки, обо всем этом подробно, — я должна сказать вам, что вы до сих пор являлись палачами трудящихся России. Будете вы и далее оставаться такими, или вы сознаете свою гнусную роль и вольетесь в семью трудящихся, которой до сих пор вы не хотели признавать, которую вы за царский рубль и стакан вина распинали живой на кресте?…
В это время многотысячная толпа казаков сняла со своих голов папахи и как один человек склонили свои головы на груди…
М. Никифорова продолжала свою речь.
Многие казаки, как дети, плакали.
А у трибуны анархистов стояла толпа александровской интеллигенции и говорила между собой:
— Боже мой! Какими жалкими и бледными кажутся речи представителей от Революционного Комитета и партий по сравнению с речами анархистов и, в особенности, с этой речью М. Никифоровой….
Для нас, слыхавших это из уст людей, стоявших в стороне от нас не только сегодня, но все дни и годы революции, это было очень лестно.
Но не для этого мы говорили правду казакам.
Мы говорили ее для того, чтобы они ее почувствовали и поняли и, следуя ей, освободились от той подлости власть имущих, которая их обольстила и во имя которой они, с начала своей исторической оседлости на Дону и Донцу, по Кубани и Тереку и до наших дней были палачами всяких свободных начинаний труда.
Да, казаки на протяжении всей своей истории — палачи для трудящихся России.
Многие из них уже сознали это, а многие еще и до сих пор подло хватаются за шашку и нагайку против свободы.
Все время стоянки своей в Александровске (они тогда после митинга оставались в нем пять дней) казаки почти каждый день массами приходили в бюро федерации анархистов, объясняли анархистам то, чем анархисты интересовались и сами расспрашивали их.
Казаки задавали вопросы анархистам, устанавливали связи, оставляя им свои адреса для посылки литературы, для переписки по делам социально-революционного строительства.
В особенности завязывали эти связи кубанцы Лабинского отдела.
Я знаю случаи, что многие из этих казаков долго переписывались с нами, просили разъяснения по тем или другим вопросам социально-общественного строительства, просили всегда свежей литературы и исправно присылали за нее посильную плату.
Были такие случаи и с казаками Дона, но не в таком обширном масштабе.
Это объясняется с одной стороны, тем, что донцы большее дубье в смысле общественности, а с другой тем, что Дон в это время был превращен царскими сановниками, учеными профессорами, во главе которых стояли генералы Каледин, Алексеев и Корнилов, в сплошное пожарище реакции против революции.
За время стоянки разоруженных казаков в г. Александровске, революционное командование предложило им стать на защиту революции и выступить против генерала Каледина.
Многие из них выразили тут же свою готовность получить оружие и выступить на фронт.
Таких выделяли по сотням и отправляли в Харьков, в распоряжение командующего войсками Украинского Фронта Антонова-Овсеенко.
Многие заявляли, что они желают видеться со своими детьми и родными, которых по четыре года не видали, и поэтому намерены разъехаться по домам; их обещали пропустить,
но в действительности их тоже направили через Харьков, где отобрали и лошадей.
Не берусь оценивать этот поступок революционных властей большевистско-левоэсеровского блока, так как момент был такой, что пропустить лошадей под седлами в зону военного наступления против революции — значило предать революцию.
Единственное, в чем я вместе с друзьями осуждали большевиков и левых эсеров, — это то, что они сразу, при переговорах с казаками, поступили не как революционеры, а как иезуиты, обещая им одно, а делая другое.
Этим они могли слишком много зла создать для защиты революции.
Впрочем, они его уже создали».
______________________________
.
Іван Поляков:
«Помню, во время нашего разговора, в комнату несколько раз входил и возился у печи какой-то субъект, одетый в полувоенную форму.
Его внешний вид и особенно хитрая и на редкость неприятная физиономия произвели на меня сразу отталкивающее впечатление и, каждый раз, при его появлением в комнате, я инстинктивно настораживался.
Однако, полагая, что это вестовой, служащий здесь, я не расспросил о нем офицера, о чем после мне пришлось пожалеть, ибо в скором времени этот незнакомец сыграл видную роль в моей жизни.
Было условленно ехать пассажирским поездом, идущим на Екатеринослав через Знаменку.
Все это время мы не могли сомкнуть глаз, вынужденные сидеть в одном и том же положении, отчего члены совершенно окоченели, страшно ныли и мы едва держались на ногах.
О передвижении по вагону нельзя было и думать.
Сообщение с внешним миром происходило через окно и то в крайнем случае, на малых станциях, дабы не дать повода и другим, тщетно пытавшимся попасть в поезд, воспользоваться тем же путем.
Несмотря на присутствие женщин, солдаты отправляли естественные потребности здесь же в вагоне на глазах всех, используя для этого свои ранцы, котелки или фуражки.
Хамские выходки и нецензурные ругательства уже не резали ухо, с этим все как-то свыклись.
Еще в пути мы условились сойти на ст. Знаменка, передохнуть, выждать казачьи эшелоны и с ними следовать далее.
Было около 2 часов ночи, когда поезд подошел к ст. Знаменка, кипевшей публикой, подавляющее большинство которой составляли солдаты.
Станцией владели украинцы.
Не успели мы выйти из вагона и смешаться с толпой, как эта последняя стала проявлять признаки странного и непонятного для нас беспокойства.
Мало заметное в начале волнение быстро перешло в настоящую панику.
Раздались крики: "большевики, большевики", и публика бросилась а рассыпную, куда попало, толкая и опережая один другого.
Как бы спасаясь от невидимого врага с резким свистом двинулся и наш поезд.
Мы словно оцепенели, смотря на это паническое бегство людей, не видя большевиков, не зная истинной причины происшедшего и только напряженно соображая, как лучше нам поступить: остаться или тоже скрыться.
В этот критический момент, какая то темная фигура вынырнув словно из-за угла, и быстро пробегая по перрону, видимо обратила на нас внимание.
Подойдя ко мне почти вплотную и всмотревшись в полумраке в мое лицо, незнакомец тихо, но довольно внятно, сказал:
— Г-н полковник. Вам оставаться здесь опасно. Вы видели, как украинская стража бросила станцию и побежала. Сейчас сообщено по телеграфу, что матросский карательный эшелон через несколько минут прибывает на станцию, с целью навести здесь революционный порядок. Я могу укрыть Вас в местечке, где имею комнату, но надо торопиться.
Можно себе представить, мое изумление, когда я услышал все это и особенно, когда в говорившем узнал никого другого, как субъекта из казачьего бюро в Киеве, наружность которого еще тогда произвела на меня отвратное впечатление.
На раздумывание времени не было, приходилось немедленно соглашаться или отвергнуть предложение.
Голова усиленно работала: мне казалось, что если это ловушка, то мы легко можем избавиться от нее раньше, чем он приведет в исполнение свой замысел.
— Я не один, — заявил я, — со мной четыре приятеля.
— Они тоже могут идти с Вами, — ответил незнакомец.
Через минуту, мы гуськом уже шагали по узким, грязным и темным закоулкам еврейского местечка, прилегающего к ст. Знаменка, за незнакомцем, которого, кстати сказать, успел рассмотреть и узнать и пор. Щеглов.
После получасовой ходьбы достигли маленького, мрачного домика, входную дверь которого открыл наш гид, приглашая нас войти.
Комната, куда мы попали, была совершенно изолирована и почти пуста.
Кроме двух-трех стульев, маленького дивана, да одного стенного надбитого зеркала, в ней ничего не было.
Зажженный огарок дополнил убожество обстановки.
— Здесь Вы в полной безопасности, — сказал наш проводник. — Сейчас я должен идти и только утром смогу вернуться к Вам, чтобы рассказать обо всем, что произойдет на станции. — С этими словами он, сделав общий поклон, быстро скрылся.
Оставшись одни, мы осмотрелись, обменялись впечатлениями, немного взгрустнули, разочарованные, что вместо столь ожидаемого отдыха, нас постигло неприятное приключение, а затем беззаботно растянулись на полу, каждый предавшись своим мыслям.
Но, не успели мы еще крепко заснуть, как были внезапно разбужены сильной стрельбой, каковая в первый момент нам казалось происходит в непосредственной от нас близости.
Действительно, скоро не было сомнений, что стрельба идет в соседней с нами комнате — и судя по ее темпу и силе из нескольких винтовок одновременно.
Растерявшись от неожиданности, мы притаились, наспех приготовили оружие, мысленно упрекая себя, что попались на удочку и позволили какому-то проходимцу так легко себя одурачить и заманить в ловушку..
Вскоре стрельба стихла.
Наступила тишина, но сон пропал.
В комнате стало светать и причудливые в начале очертания предметов стали принимать естественную форму.
Сережа Щеглов пошел на разведку.
Вернувшись он нас обрадовал, заявив, что в местечке спокойно и никаких, как ему показалось, большевиков нет.
Почти вслед за ним появился и наш незнакомец.
По его словам, ночная тревога была совершенно ложной.
Вместо карательного большевистского отряда на станцию прибыло два казачьих эшелона, 11 Донского полка и отдельной казачьей сотни, в каковые мы, он считает, можем поместиться и спокойно продолжать путь дальше.
— Я знаю, — прибавил он, — что ночью вы, вероятно, были встревожены стрельбой украинского караула, помещавшегося в соседней с вами комнате. Вчера я забыл предупредить вас об этом: ночью же, караул, по не выясненным еще причинам, но очевидно считая, что станция и часть местечка, занята большевиками, открыл частый огонь, результатом чего, из жителей было двое убито и несколько ранено.
Поблагодарив его за эти сведения и за ночлег, мы все же сочли за лучшее, немедленно отправиться на вокзал и обеспечить себе возможность дальнейшего следования.
Надо сказать, что своим благополучием и наличием удобств, мы в значительной степени, конечно, были обязаны доброму гению, явившемуся нам в образе незнакомца.
Из разговоров с ним удалось выяснить, что он казак, служит в казачьем бюро в Киеве и часто ездит собирать сведения о казачьих эшелонах, способствует проталкиванию их вперед и вместе с тем помогает офицерам, пробирающимся на Дон, устраиваться в эти эшелоны.
Наслаждаясь отдыхом в теплушке, после мучительного переезда, мы охотно выслушали его рассказ, не высказав ни сомнения, не проявив особой любознательности.
Мы чувствовали себя только обязанными этому человеку и радовались искренно, что все обошлось благополучно.
Но прошло около 8 месяцев и случай опять столкнул меня с ним, когда я уже был начальником штаба Донских армий и начальником Войскового штаба Всевеликого Войска Донского.
Как то осенью 1918 года, начальник штаба северного фронта, телеграфно донес мне, что на одном из боевых участков сторожевые посты захватили, по-видимому, большевистского шпиона, пытавшегося тайно проникнуть в район нашего расположения.
— Расправа с ним была бы коротка, если бы он не сослался на Вас, — говорилось в телеграмме, — уверенно заявив, что Вы его хорошо знаете и можете подтвердить его лояльность.
Названная при этом фамилия арестованного мне ничего не говорила, ее, мне казалось, я слышал впервые.
Принимая это за какой-то шантаж, я взялся за перо и уже хотел положить резолюцию:
— "Вымысел", - как совершенно неожиданно меня что-то остановило.
Инстинктивно подчинившись внутреннему голосу, я изменил первоначальное решение и сделал надпись:
— "Пойманного доставить в Новочеркасск, где разобрать дело и результат доложить мне".
Прошло дней 7-10.
Я уже забыл этот случай, как однажды мой адъютант подал мне довольно грязный конверт, адресованный лично мне.
Думая, что это очередная анонимная угроза, открываю, читаю и никак не могу понять безграмотного послания.
Слезные просьбы спасти жизнь, сменялись в нем обещаниями мне всех благ в будущей жизни.
Только упоминание ст. Знаменки и речь о комнате, предоставленной когда-то мне, дали, наконец, ключ к дальнейшему пониманию письма и позволили мне предполагать, что автор его никто иной, как знакомая мне "таинственная личность".
Оказалось, будучи доставлен в Новочеркасск, он сидел в тюрьме и ожидал своей участи.
Заинтересовавшись его судьбой, я приказал привести его ко мне и через час он был в штабе.
Узнать его было очень трудно, настолько он изменился, осунулся, похудел, голова была забинтована, лицо в ссадинах и синяках.
Плача, он поведал мне свои мытарства: задержался в Киеве и неоднократно пытался, но все неудачно, проникнуть на Дон в ст. Богаевскую, где живет его старуха мать и младший брат.
В последний раз пробираясь тайно в родную Землю, прячась от большевиков, наткнулся на сторожевой пост.
Казаки, приняв его за шпиона, избили до полусмерти и возможно, что и прикончили бы, если бы не подоспел офицер.
Последнему он клялся в своей невиновности и умолял сообщить начальнику штаба войска, который может удостоверить его личность и его непричастность к большевизму.
Офицер сначала колебался, но затем доложил своему начальнику и в конце концов история докатилась до Новочеркасска.
Никаких прямых доказательств, уличавших его в шпионаже, не было, не было найдено никаких компрометирующих документов.
В душе я сознавал, что стоявший передо мной, на половину больной человек, когда-то оказал мне очень большую услугу, и мой долг отплатить ему тем же.
Сведения данные им о матери и брате, проверенные срочно, оказались вполне правдоподобными.
Удовлетворительный отзыв о нем дал и станичный атаман.
В виду этого, я, приказал дело о нем прекратить, его освободить, отправив домой в станицу в трехмесячный отпуск на лечение, по окончании которого зачислить в один из действующих полков.
Что произошло с ним дальше, я не знаю, больше я его никогда не встречал».
______________________________
.
Інший біглий офіцер - ад’ютант дівізіона, який з шаблею в руках та в туфлі на босу ногу по снігу збіг зі свого штабу від збільшовічених солдат.
Тепер його дорога лежить, як він гадає, до родичів, у Москву.
Але насправді ця стежка приведе і його на Дон, де він потім очолить одну з славетних білоказачіх груп.
Сєргєй Мамонтов:
«Попав в Каменец Подольский, в двадцати пяти верстах от Бурты, я себя почувствовал в безопасности.
Конечно, конные не станут за мной гнаться, а унтер-офицер будет рад от меня избавиться.
Оставалось доехать до Москвы, а это было непросто.
Армия демобилизовалась без всякого плана, простым дезертирством.
Толпы вооруженных людей дезорганизовали транспорт.
Поезда из теплушек ходили редко, без всякого расписания. Их брали штурмом на каждой станции.
Громадные толпы озверелых солдат легко поддавались демагогической пропаганде большевиков.
Офицеров убивали, выбрасывали на ходу из вагонов.
Особенно были страшны пересадки на узловых станциях.
Тут шумела солдатня.
Влезть в поезд было почти немыслимо.
Люди дожидались по неделям.
Только что я поместился в комнате гостиницы, в дверь постучали.
Вошел улыбающийся еврей.
— Здравствуйте, господин офицер, как вы поживаете? Не нужно ли вам чего-нибудь? Я могу достать вам все, что вы хотите.
— Спасибо, мне ничего не нужно.
— Не говорите этого. Наверное, вам что-нибудь нужно. Девочку? Паспорт? Оружие? Штатский костюм? Нет? Ну отдыхайте. Я зайду завтра.
Он пришел на следующий день.
— Здравствуйте, господин офицер, чем могу служить? Вы говорили об оружии. Я хотел бы купить револьвер. В добрый час. Доверьтесь мне. Вам лучше не выходить на улицу. Город полон солдат, которые пристают к офицерам. Вы мне скажите, что вам нужно, и я принесу вам сюда...
— ...
— Значит, револьвер. Какой системы? Патроны?
Он продал мне револьвер, хлеба, колбасы, сала, муки.
Доставил меня и мой чемодан на вокзал, втиснул в переполненный вагон.
У него всюду были связи и свои люди.
— Вот, — сказал он улыбаясь, — а вы говорили, что ни в чем не нуждаетесь.
— Я был не прав. Без вас я едва ли смог бы уехать. Спасибо вам.
— Счастливого пути.
Ночью поезд пришел в Шепетовку, узловую станцию.
Дальше он не шел.
Я вылез из вагона, не зная, что мне делать.
Вдали вокзал шумел от массы народа.
Проходил железнодорожный служащий.
— Скажите, как я мог бы добраться до Москвы?
— Вам везет. Вот этот состав идет прямо в Москву и вскоре отойдет... Не ходите на вокзал, там полно солдатни.
Я влез в темную теплушку.
Нары были заняты, но место было.
Я сел на доску-скамью перед печкой, спиной к двери.
Действительно, поезд вскоре тронулся.
Через карман шинели, который я прорезал, я положил руку на револьвер в кармане штанов и заснул в сидячем положении.
Когда я проснулся, был день.
Я приоткрыл глаза и тотчас же их опять закрыл, делая вид, что сплю.
Нащупал револьвер в кармане.
Только бы он не зацепился, когда буду его вытаскивать!
Вокруг меня стояли солдаты и возбужденно обсуждали мою персону.
— Конечно, это офицер. Посмотрите на кожаный чемодан и штаны с кантом.
А я-то думал, что, сняв погоны, кокарду и шпоры, я сделался неузнаваемым.
Голоса становились все возбужденнее.
Я подумал:
“Дверь приоткрыта, и поезд идет, видимо, медленно. Если до того дойдет, то я стреляю и выпрыгиваю из поезда. Главное, чтобы курок не зацепился”.
Но был один голос примиряющий.
— Вы же видите, что он артиллерист (черные петлицы). Артиллеристы все походят на офицеров... Чего вы к нему пристали? Подумали бы лучше об украинцах, которые грабят поезда, идущие в Москву, под предлогом, что ищут оружие.
Это отвлекло от меня внимание, и все стали горячо обсуждать украинский вопрос.
Постепенно страсти как будто улеглись, и я счел возможным проснуться.
Чтобы не участвовать в разговорах и не выдать моим выговором своего буржуазного происхождения, я сел в раскрытых дверях товарного вагона, ноги наружу.
Какой-то солдат оперся о притолоку надо мной.
Он сделал несколько общих замечаний о погоде и вдруг тихо спросил:
— Вы офицер?
Я на него посмотрел, секунду поколебался.
— Да.
— Я тоже. Но вы плохо замаскировались. Не выходите из вагона. Они постепенно к вам привыкнут. Если вам что-нибудь понадобится, вон в углу, тот, который на нас смотрит, это мой денщик, обращайтесь к нему, но не ко мне. Я больше с вами говорить не буду. — И он ушел и лег на нары.
“А, — подумал я, — у меня тут есть союзники. Это утешительно. Значит, это он отвлек от меня внимание солдат”.
Вскоре все же закамуфлированный офицер перешел в другой вагон.
Вероятно, испугался своей откровенности».
______________________________
.
А тим часом в станиці Камєнской на Дону відбувається переворот.
До влади приходять красні, які спрямовують донських казаків проти їхнього ж ватажка - генерала Калєдіна.
Про це ще не знає інший майбутній атаман Дону, а сьогодні - один з багатьох генералів-заручників.
Він квартирує у Великих Луках, під наглядом комісарів, навіть не відставлений від посади.
І планує втечу на Дон, але його весь час щось зупиняє.
Пьотр Краснов:
«Съ мѣстнымъ комиссаромъ Пучковымъ мы жили дружно.
Онъ, хотя и называлъ себя большевикомъ, по оказался ярымъ монархпстомъ, офицеры штаба корпуса часто бывали у него, дѣло всегда оканчивалось выпивкой и воспоминаніями отнюдь не большевистскаго характера.
Я рѣшилъ использовать это выгодное положеніе и добиться пропуска для штаба корпуса въ Пятигорскъ, для расформированія.
Моя цѣль была остановить эшелонъ въ Великокняжеской и передать псе имущество корпуса Каледину.
Имущество было не малое.
Оставалось полъ-миллиона денегъ, было болѣе тысячи комплектовъ прекраснаго обмундированія, вагонъ чая, вагонъ сахара, нѣсколько автомобилей, аппаратъ Юза, радюставція и т. д.
Генерала Солнышкина я командировалъ въ Ставку и онъ, благодаря личному знакомству съ Бончъ-Бруевичемъ, бывшимъ начальникоигь штаба у Крыленко и генераломь Раттелемъ, начальникомъ военныхъ сообщений, добился назначения эшелона на Пятигорскъ и пропусковъ.
Дѣло это шло медленно, а положеніе наше въ Великихъ Лукахъ становилось очень тяжелымъ.
Послѣдніе казаки покидали городъ, мы оставались одни.
Носить погоны больше стало немыслимо.
Солдаты съ ножами охотились за офицерами.
Но снимать погоны мы считали для себя оскорбительнымъ и потому всѣ переодѣлись въ штатское.
Однако это не улучшило положенія.
Насъ знали въ лицо и готовились расправиться съ нами и особенно со мной.
Я каждый день ѣздилъ верхомъ.
Разъ за мною погнались солдаты съ ножами, другой разъ въ деревнѣ стрѣляли по мнѣ.
Можеть быть, думалъ я. настало время бѣжать, но какъ бѣжать?
За мною слѣдили команды штаба, писаря, .мой деньщикъ и вѣстовой наблюдали за мной.
Конечно, я могъ выѣхать на прогулку верхомъ и не вернуться.
Я часто ѣздилъ одинъ.
Но тогда пришлось бы бросить жену и офицеровъ штаба, которые такъ надѣялись на меня, что я ихъ выведу.
А между тѣмъ, нѣсмотря на всѣ обѣщанія объ отправкѣ штаба въ Пятигорскъ, эшелоновъ намъ все не давали.
24/11-го Января 1918 года пришло требованіе сдать всѣ деньги корпуснаго казначейства въ Великолуцкое уѣздное казначейство.
Деньги сдали, протестовать было безполезно, да и законнаго права не было.
Корпусъ былъ расформированъ».
— IV Універсал: ще не прийняли.
— Кримські татари та більшовики ведуть війну.
— Мемуари білоказаків: Кам’янець, Знам’янка, Олександрівськ
______________________________
.
Прийняття IV Універсалу, про яке вже знали всі у Києві та дехто за його межами, все ще не сталося.
Дорошенко:
«Саме засідання Малої Ради, на якому проголошено самостійність Української Республіки розпочалося 22 січня і скінчилося вночі 25 січня.
Засідання почалося самими українськими фракціями Малої Ради,
І тут з трьох поданих проектів (М.Грушевського, В.Винниченка і М.Шаповала) редакції Універсалу було вироблено спільну редакцію.
Від 5 год. веч. 23 січня засідання йшло вже разом з неукраїнськими фракціями і відбувалося при закритих дверях аж до моменту проголошення IV Універсалу.
В закритій частині засідання весь час ішли суперечки з представниками національних меншостей, більшість яких, особливо представники “Бунда” і меншевиків, рішуче були проти проголошення самостійности.
Інші неукраїнські фракції вносили свої поправки до Універсалу, і деякі поправки було прийнято.
Так при зачинених дверях засідання протяглося майже до півночі 24 січня.
Про те, що має бути оголошений IV Універсал, було вже відомо в українських кругах Київа, і багато публіки зібралося в будинку Педагогічного Музею з самого ранку 24 січня.
Увечері ж головна заля була повна народу.
Нарешті коло 12 год. ночі закриту частину засідання було закінчено, і після невеликої перерви члени Малої Ради зійшлися у великій залі.
Явилося багато членів пленуму Ц. Ради.
Всі місця в залі були зайняті публікою і всі з напруженням дожидали моменту проголошення.
Прилюдне засідання Малої Ради почалось в 12 год. 20 хв. уночі з 24 на 25 січня»
______________________________
.
По всьому Криму йдуть бої поміж Кримськотатарським ескадроном та “революційними матросами”.
Висаджуючи десанти з Севастополя, анархо-більшовики захоплюють одне місто за іншим.
Кримські татари не здають Південний Берег без бою.
Керч та Феодосія вже давно у руках красних, однак йдуть кроволитні сутички за Алушту і Ялту.
В той же час Євпаторія і Сімферополь в руках кримськотатарської Директорії.
Бахчисарай стає плацдармом для наступу на Севастополь.
Бої за мости і залізничні станції - підступи до Севастополя - тривають вже третій, четвертий день.
.
______________________________
.
Еллій-Карл Сєлєвінскій, євпаторійський кримчак, більше відомий як радянський письменник Ілья Сєльвінскій. В той час він ще гимназист, у передвипускному класі.
Його спогади про Євпаторію часів Директорії малоісторичні, але що ви хотіли від юнацьких спогадів?
Ілля Сельвинський:
«В Евпаторию приехали засветло.
Экипажей брать не стали, а, выстроившись, молча зашагали по городу.
И вдруг в конце главной, Лазаревской, улицы они услышали легкомысленный «краковяк», исполняемый духовым оркестром: гарцевал Крымский эскадрон.
На всадниках были бледно-синие ментики и красные рейтузы.
Кавалеристы молодцевато высились на своих карих конях, а чресла их двигались так, точно они сидя танцевали.
Волнующий звон конских подков, напоминающий цоканье серебряного ливня, относил память ко времени Зейдлица и Мюрата.
Бредихин, как более начитанный, вспомнил даже кроатов Цитена.
— В чем дело? — прозаически спросил Листиков, который успел присоединиться к товарищам еще в поезде.
— А что? Татарский эскадрон.
— Да, но почему он здесь? Его стойло в Симферополе. Значит, вызвали?
— Значит, вызвали.
— А зачем?
— Это уж дело полковника Выграна.
Между тем разговор перешел уже на визит Сейдамета.
— Мальчики! — с упоением говорил Саша Листиков.— Моя тетя живет в Коктебеле, и я гощу у нее каждое лето. А вы знаете, из каких самоцветных камешков состоит коктебельский пляж? Так вот, за последние три года я собрал целую коллекцию сердоликов — розовых, красных, багровых, кровяных!
— Ну и что же?
— Хочу преподнести правителю Крыма.
Товарищи молчали — им было неловко за Сашу.
Но тот ничего не чувствовал.
— А? Как вы думаете? Ведь спросит же Сейдамет: «А кто это преподнес мне такую прекрасную коллекцию?» — «Гимназист седьмого класса Листиков!» — ответят ему. «Чего желает гимназист Листиков?» — «Путешествия по Кавказу!» — отвечу я ему.
Сашу Листикова прозвали «Двадцать Тысяч» за то, что он обещал себе жениться только на этой сумме. Незаурядная практичность Листикова всегда производила сильное впечатление.
Он, явился к директору и вручил ему коллекцию сердоликов для Сейдамета.
Директор гимназии на борту яхты энергично проталкивался к правителю Крыма.
— Действительный статский советник, директор евпаторийской гимназии Самко!
— Очень приятно.
— Ваше высокопревосходительство! Гимназист седьмого «а» класса Листиков Александр просит передать вам в качестве дара эту коллекцию сердоликов, собранную им в течение последних лет.
— Вот прекрасный поступок ученика! — умиленно сказал Сейдамет.
— Бесспорно, ваше высокопревосходительство!
— Как его фамилия? Э… Цветков?
— Листиков, ваше высокопревосходительство.
— Листиков? Прекрасно.
Раздалась команда: «На воду!»
Матрос просигналил флажками, и Сейдамет забыл о Листикове с его коллекцией.
Но благодаря этой коллекции директор остался стоять подле Сейдамета.
Так их и сфотографировали. Рядом.
Начался урок. Все уселись за свои парты.
В сущности, это была самая обыкновенная гимназия.
Необыкновенной делало ее только одно: море.
Оно подымалось до средины окон.
Вошел директор.
Все встали.
Не приглашая сесть, он сделал перекличку. Оказалось, что нет Шокарева.
— Но ведь он только что здесь присутствовал. Я видел его из окна своего кабинета.
— Он действительно был, вы совершенно правы, но вдруг почувствовал себя плохо! — сказал языкатый Уля Канаки.
— Ну! Неужели плохо? Надо будет позвонить Ивану Семеновичу.
— Да, да,— сказал Канаки развязно.— Обязательно надо!
Директор поглядел на него неодобрительно, поковырял карандашом в ухе и ничего не сказал.
Продолжив перекличку и по-прежнему не приглашая гимназистов сесть, он вдруг зычно воззвал:
— Листиков!
— Я!
— Прошу ко мне.
«Не ожидая для себя ничего хорошего», как писалось когда-то в бульварных романах, Листиков неуверенно вышел к доске.
Директор повернул его лицом к классу и возложил руку на его плечо:
— Господа! Я счастлив отметить прекрасный поступок ученика Листикова Александра. В течение ряда лет собирал он в Коктебеле коллекцию сердоликов, он очень любил эту коллекцию, лелеял ее, но нашел в себе благородную силу преподнести свой труд правителю Крыма его высокопревосходительству Джеферу Сейдамету.
Директор зааплодировал. Два-три гимназиста, из передних, конечно, рядов, не выдержали директорского взора и тоже захлопали.
— Его высокопревосходительство господин Джефер Сейдамет,— продолжал директор,— высоко оценил этот поступок. Он прислал на мое имя для Листикова двадцать пять рублей николаевскими деньгами.
Листиков вспыхнул до слез.
Углы губ задрожали.
Ничего не замечая, директор снова зааплодировал.
Теперь уже весь класс разразился иронической овацией.
— Не огорчайся, Саша! — крикнул Гринбах.— Впереди еще двадцать тысяч!
Листиков с ненавистью взглянул на Гринбаха и скользнул к своей парте».
______________________________
.
Барон Врангель - майбутній останній лідер Білого руху - поки що живе в Ялті, як приватна особа.
У сутичці красних з кримськими татарами він після деяких вагань не зайняв нічию сторону.
Але залишитись “над схваткою”, як тоді мріяли багато росіянців, у нього не вийшло.
Пьотр Врангєль:
«Около девяти часов 23/10 января я проснулся от орудийной стрельбы.
От прислуги узнал, что ночью спустились с гор Крымские драгуны, что западная часть города ими занята,
что на рассвете из Севастополя прибыли два миноносца, которые и обстреливают город.
Одевшись, я вышел на балкон вместе с гостившим у нас братом жены.
В городе слышалась сильная ружейная стрельба, часто рвались шрапнели, обстреливалась, главным образом, центральная часть города.
От снарядов значительно пострадали некоторые здания.
Два снаряда попали в соседний с нашей дачей дом, а несколько осколков упало у нас в саду.
Около полудня мне пришли доложить, что отряд матросов находится в саду, и посты выставлены у входа в усадьбу.
Я прошел в сад и увидел человек пятнадцать матросов и вооруженных штатских, столпившихся у балкона:
– Кто здесь старший? – спросил я.
Вышел какой-то матрос.
– Вот, заявляю вам, что я генерал, а это, – указал я на моего шурина, – тоже офицер – ротмистр. Знайте, что мы не скрываемся.
О нашем присутствии матросы, видимо, уже знали.
– Это хорошо, – сказал назвавший себя старшим, – мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами.
– Мы только с татарами воюем, – сказал другой, – матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…
Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала.
К вечеру крымцы оставили город, с ними бежали очень многие обыватели из живших в занятых крымцами кварталах.
24/11 января часов в десять утра я был разбужен каким-то шумом.
Приподнявшись на кровати, я услышал громкие голоса, топот ног и хлопанье дверей.
В комнату ворвались человек шесть матросов, с винтовками в руках, увешанные пулеметными лентами.
Двое из них, подбежав к кровати, направили на меня винтовки, крича: «ни с места, вы арестованы».
Маленький прыщавый матрос с револьвером в руке, очевидно старший в команде, отдал приказание двум товарищам встать у дверей, никого в комнату не пропуская.
– Одевайтесь, – сказал он мне.
– Уберите ваших людей, – ответил я, – вы видите, что я безоружен и бежать не собираюсь. Сейчас я оденусь и готов идти с вами.
– Хорошо, – сказал матрос, – только торопитесь, нам некогда ждать.
Матросы вышли, и я, быстро одевшись, прошел в коридор и, окруженный матросами, пошел к выходу.
В дверях я увидел жавшихся в кучу, плачущих наших служащих.
В саду, у подъезда, нас ждали еще человек десять матросов и с ними недавно выгнанный мною помощник садовника; пьяница и грубиян, он незадолго перед этим на какое-то замечание жены моей ответил грубостью.
Я как раз в это время выходил в сад и, услышав, как грубиян дерзил жене, вытянул его тростью.
На следующий день он был уволен и теперь привел матросов.
– Вот, товарищи, этот самый генерал возился с татарами, я свидетельствую, что он контрреволюционер, враг народа, – увидев меня, закричал негодяй.
С балкона, в сопровождении двух матросов, спускался брат моей жены, также задержанный.
Пройдя садом, мы вышли на улицу, где ждали присланные за нами два автомобиля; кругом стояла толпа народа. Слышались ругань и свист, некоторые соболезновали.
Какой-то грек, подойдя к матросам, пытался за нас заступиться:
– Товарищи, я их знаю, – показывая на нас, сказал он, – они ни в чем не виноваты, и в бою не участвовали.
– Ладно, там разберутся, – отстранил его один из матросов.
Мы стали садиться в автомобиль, когда, расталкивая толпу, появилась моя жена.
Подбежав к автомобилю, она ухватилась за дверцу и пыталась сесть, матросы ее не пускали.
Я также пробовал уговаривать ее остаться, но она ничего слушать не хотела, плакала и требовала, чтобы ее пустили ехать со мной.
– Ну ладно, товарищи, пусть едет, – сказал наконец один из матросов.
Автомобили помчались по улице по направлению к молу.
Там виднелась большая толпа, оттуда слышались крики.
Два миноносца, стоя у мола, изредка обстреливали город.
Автомобили остановились у пришвартовавшегося миноносца.
– Вот они, кровопийцы. Что там разговаривать, в воду их, – послышались крики из толпы.
Мне бросились в глаза лежавшие на молу два трупа, кругом стояла лужа крови…
Стараясь не смотреть на окружавшие нас зверские лица, я быстро прошел по сходням на миноносец, вместе с женой и шурином.
Нас провели в какую-то каюту.
Почти тотчас же в каюту вошел какой-то человек в морской офицерской форме, но без погон.
Он поразил меня своим убитым и растерянным видом.
Жена бросилась к нему и стала спрашивать, что с нами будет;
он пытался ее успокоить, отрекомендовался капитаном миноносца и обещал сделать все, чтобы скорее разобрать наше дело:
– Вам нечего бояться, если вы невиновны. Сейчас ваше дело разберут и, вероятно, отпустят, – говорил он, но ясно было, что сам не верит в свои слова…
Шум и топот раздались близ каюты, и толпа матросов появилась в дверях.
Они требовали выдачи нас и немедленной расправы.
С большим трудом капитану и пришедшим к нему на помощь двум-трем матросам удалось уговорить их уйти и предоставить нашу участь суду».
______________________________
.
Тим часом наш інший персонаж - полковник Поляков - пробує виїхати з України на Дон.
Цьому, як він пригадує, дуже заважала “більшовизація” казаків.
Іван Поляков:
«Казачье бюро, заботившееся проталкиванием казачьих эшелонов на юг и нелегально содействовавшее и отправке офицеров, выдавало им особые квитанции на право следования в этих эшелонах.
Эти маленькие квитанции, как я узнал позже, офицеры прозвали "бесплатными билетами на тот свет".
Такое название объяснялось тем, что офицеры, пойманные в дороге с этими удостоверениями, беспощадно уничтожались большевиками, как контрреволюционеры.
Начальника этого бюро я не застал, но его помощник, которому я назвал себя и объяснил цель моего посещения, весьма любезно и предупредительно поделился со мной сведениями о Доне.
К сожалению, его осведомленность о тамошних событиях не была особенно полна и многое ему совсем не было известно.
Он подтвердил лишь, что на Дону идет ожесточенная борьба с большевиками.
Атаман Каледин тщетно зовет казаков на эту борьбу, но его призыв не находит у них должного отклика.
Главной причиной такого настроения среди казаков, являются "фронтовики".
Еще до Киева они сохраняют видимую дисциплину и порядок, но затем, по мере приближения к родной земле, они подвергаются интенсивной большевистской пропаганде многочисленных агентов советской власти, осевших на всех железных дорогах.
В результате такой умелой обработки на длинном пути, казаки уже в дороге приучаются видеть в лице Каледина врага казачества и источник всех несчастий, обрушившихся на Донскую землю.
Искусно настроенные и озлобленные против своего Атамана и правительства, фронтовики, прибыв на Дон выносят резолюцию против Каледина и демонстративно расходятся по станицам с оружием и награбленным казенным имуществом.
По его словам, проехать в Новочеркасск весьма затруднительно, ибо большевистские шпионы зорко следят за всеми едущими на юг.
— Я дам вам удостоверение, — добавил он, — для следования в казачьих эшелонах, но имейте в виду, что большевики часто обыскивают эшелоны, отбирают у казаков оружие и попутно вылавливают посторонних, и, конечно, с ними не церемонятся. Следует все время быть на чеку, держаться дальше от казаков, не вызывая у них излишнего любопытства и, по возможности, избегать тех эшелонов, которые еще не разоружены и, следовательно, подлежат обыску».
______________________________
.
Надамо слово одному з тих, хто якраз в ті дні агітував казаків.
Тільки не большевізував, на чому він наполягає, а анархизував.
Нестор Махно:
«В течение двух с половиной дней, казачьи воинские части, в числе восемнадцати эшелонов, были разоружены и представлены в г. Александровск.
Здесь их снабдили провиантом и организовали для них целый ряд последовательных митингов на тему о рабоче-крестьянской революции.
В интересах истины нужно отметить, что большевистско-левоэсеровский блок в это время старался оказать на казаков свое идейное влияние и выдвинул лучших своих в этой местности ораторов, которые в своих речах были крайне революционны и «неизменно» преданы делу революции и ее целям — подлинному освобождению труда от капитала и власти государства.
Они, эти паяцы, обещали казакам в области социального строительства всесторонние свободы, кричали о широкой автономии Дона и других местностей и областей, которые при царствовании Романовых всеми правдами и неправдами порабощались.
Некоторые из ораторов выкрикивали о национальном возрождении каждой из порабощенной областей, не стыдясь присутствовавших на этих митингах идейных противников, знающих, что все эти крики противоречат их властническим задачам в революции и что, произнося такие речи перед массой казаков, они заведомо лгут.
Однако, казаки слишком мало принимали во внимание все то, что им говорили.
Они стояли и время от времени смеялись.
Потом выступали анархисты, и в особенности М. Никифорова, которая заявила казакам, что анархисты ничего и никому не обещают, анархисты желают, чтобы люди осознали себя и сами брали свободу.
— Но прежде чем говорить вам, казаки, обо всем этом подробно, — я должна сказать вам, что вы до сих пор являлись палачами трудящихся России. Будете вы и далее оставаться такими, или вы сознаете свою гнусную роль и вольетесь в семью трудящихся, которой до сих пор вы не хотели признавать, которую вы за царский рубль и стакан вина распинали живой на кресте?…
В это время многотысячная толпа казаков сняла со своих голов папахи и как один человек склонили свои головы на груди…
М. Никифорова продолжала свою речь.
Многие казаки, как дети, плакали.
А у трибуны анархистов стояла толпа александровской интеллигенции и говорила между собой:
— Боже мой! Какими жалкими и бледными кажутся речи представителей от Революционного Комитета и партий по сравнению с речами анархистов и, в особенности, с этой речью М. Никифоровой….
Для нас, слыхавших это из уст людей, стоявших в стороне от нас не только сегодня, но все дни и годы революции, это было очень лестно.
Но не для этого мы говорили правду казакам.
Мы говорили ее для того, чтобы они ее почувствовали и поняли и, следуя ей, освободились от той подлости власть имущих, которая их обольстила и во имя которой они, с начала своей исторической оседлости на Дону и Донцу, по Кубани и Тереку и до наших дней были палачами всяких свободных начинаний труда.
Да, казаки на протяжении всей своей истории — палачи для трудящихся России.
Многие из них уже сознали это, а многие еще и до сих пор подло хватаются за шашку и нагайку против свободы.
Все время стоянки своей в Александровске (они тогда после митинга оставались в нем пять дней) казаки почти каждый день массами приходили в бюро федерации анархистов, объясняли анархистам то, чем анархисты интересовались и сами расспрашивали их.
Казаки задавали вопросы анархистам, устанавливали связи, оставляя им свои адреса для посылки литературы, для переписки по делам социально-революционного строительства.
В особенности завязывали эти связи кубанцы Лабинского отдела.
Я знаю случаи, что многие из этих казаков долго переписывались с нами, просили разъяснения по тем или другим вопросам социально-общественного строительства, просили всегда свежей литературы и исправно присылали за нее посильную плату.
Были такие случаи и с казаками Дона, но не в таком обширном масштабе.
Это объясняется с одной стороны, тем, что донцы большее дубье в смысле общественности, а с другой тем, что Дон в это время был превращен царскими сановниками, учеными профессорами, во главе которых стояли генералы Каледин, Алексеев и Корнилов, в сплошное пожарище реакции против революции.
За время стоянки разоруженных казаков в г. Александровске, революционное командование предложило им стать на защиту революции и выступить против генерала Каледина.
Многие из них выразили тут же свою готовность получить оружие и выступить на фронт.
Таких выделяли по сотням и отправляли в Харьков, в распоряжение командующего войсками Украинского Фронта Антонова-Овсеенко.
Многие заявляли, что они желают видеться со своими детьми и родными, которых по четыре года не видали, и поэтому намерены разъехаться по домам; их обещали пропустить,
но в действительности их тоже направили через Харьков, где отобрали и лошадей.
Не берусь оценивать этот поступок революционных властей большевистско-левоэсеровского блока, так как момент был такой, что пропустить лошадей под седлами в зону военного наступления против революции — значило предать революцию.
Единственное, в чем я вместе с друзьями осуждали большевиков и левых эсеров, — это то, что они сразу, при переговорах с казаками, поступили не как революционеры, а как иезуиты, обещая им одно, а делая другое.
Этим они могли слишком много зла создать для защиты революции.
Впрочем, они его уже создали».
______________________________
.
Іван Поляков:
«Помню, во время нашего разговора, в комнату несколько раз входил и возился у печи какой-то субъект, одетый в полувоенную форму.
Его внешний вид и особенно хитрая и на редкость неприятная физиономия произвели на меня сразу отталкивающее впечатление и, каждый раз, при его появлением в комнате, я инстинктивно настораживался.
Однако, полагая, что это вестовой, служащий здесь, я не расспросил о нем офицера, о чем после мне пришлось пожалеть, ибо в скором времени этот незнакомец сыграл видную роль в моей жизни.
Было условленно ехать пассажирским поездом, идущим на Екатеринослав через Знаменку.
Все это время мы не могли сомкнуть глаз, вынужденные сидеть в одном и том же положении, отчего члены совершенно окоченели, страшно ныли и мы едва держались на ногах.
О передвижении по вагону нельзя было и думать.
Сообщение с внешним миром происходило через окно и то в крайнем случае, на малых станциях, дабы не дать повода и другим, тщетно пытавшимся попасть в поезд, воспользоваться тем же путем.
Несмотря на присутствие женщин, солдаты отправляли естественные потребности здесь же в вагоне на глазах всех, используя для этого свои ранцы, котелки или фуражки.
Хамские выходки и нецензурные ругательства уже не резали ухо, с этим все как-то свыклись.
Еще в пути мы условились сойти на ст. Знаменка, передохнуть, выждать казачьи эшелоны и с ними следовать далее.
Было около 2 часов ночи, когда поезд подошел к ст. Знаменка, кипевшей публикой, подавляющее большинство которой составляли солдаты.
Станцией владели украинцы.
Не успели мы выйти из вагона и смешаться с толпой, как эта последняя стала проявлять признаки странного и непонятного для нас беспокойства.
Мало заметное в начале волнение быстро перешло в настоящую панику.
Раздались крики: "большевики, большевики", и публика бросилась а рассыпную, куда попало, толкая и опережая один другого.
Как бы спасаясь от невидимого врага с резким свистом двинулся и наш поезд.
Мы словно оцепенели, смотря на это паническое бегство людей, не видя большевиков, не зная истинной причины происшедшего и только напряженно соображая, как лучше нам поступить: остаться или тоже скрыться.
В этот критический момент, какая то темная фигура вынырнув словно из-за угла, и быстро пробегая по перрону, видимо обратила на нас внимание.
Подойдя ко мне почти вплотную и всмотревшись в полумраке в мое лицо, незнакомец тихо, но довольно внятно, сказал:
— Г-н полковник. Вам оставаться здесь опасно. Вы видели, как украинская стража бросила станцию и побежала. Сейчас сообщено по телеграфу, что матросский карательный эшелон через несколько минут прибывает на станцию, с целью навести здесь революционный порядок. Я могу укрыть Вас в местечке, где имею комнату, но надо торопиться.
Можно себе представить, мое изумление, когда я услышал все это и особенно, когда в говорившем узнал никого другого, как субъекта из казачьего бюро в Киеве, наружность которого еще тогда произвела на меня отвратное впечатление.
На раздумывание времени не было, приходилось немедленно соглашаться или отвергнуть предложение.
Голова усиленно работала: мне казалось, что если это ловушка, то мы легко можем избавиться от нее раньше, чем он приведет в исполнение свой замысел.
— Я не один, — заявил я, — со мной четыре приятеля.
— Они тоже могут идти с Вами, — ответил незнакомец.
Через минуту, мы гуськом уже шагали по узким, грязным и темным закоулкам еврейского местечка, прилегающего к ст. Знаменка, за незнакомцем, которого, кстати сказать, успел рассмотреть и узнать и пор. Щеглов.
После получасовой ходьбы достигли маленького, мрачного домика, входную дверь которого открыл наш гид, приглашая нас войти.
Комната, куда мы попали, была совершенно изолирована и почти пуста.
Кроме двух-трех стульев, маленького дивана, да одного стенного надбитого зеркала, в ней ничего не было.
Зажженный огарок дополнил убожество обстановки.
— Здесь Вы в полной безопасности, — сказал наш проводник. — Сейчас я должен идти и только утром смогу вернуться к Вам, чтобы рассказать обо всем, что произойдет на станции. — С этими словами он, сделав общий поклон, быстро скрылся.
Оставшись одни, мы осмотрелись, обменялись впечатлениями, немного взгрустнули, разочарованные, что вместо столь ожидаемого отдыха, нас постигло неприятное приключение, а затем беззаботно растянулись на полу, каждый предавшись своим мыслям.
Но, не успели мы еще крепко заснуть, как были внезапно разбужены сильной стрельбой, каковая в первый момент нам казалось происходит в непосредственной от нас близости.
Действительно, скоро не было сомнений, что стрельба идет в соседней с нами комнате — и судя по ее темпу и силе из нескольких винтовок одновременно.
Растерявшись от неожиданности, мы притаились, наспех приготовили оружие, мысленно упрекая себя, что попались на удочку и позволили какому-то проходимцу так легко себя одурачить и заманить в ловушку..
Вскоре стрельба стихла.
Наступила тишина, но сон пропал.
В комнате стало светать и причудливые в начале очертания предметов стали принимать естественную форму.
Сережа Щеглов пошел на разведку.
Вернувшись он нас обрадовал, заявив, что в местечке спокойно и никаких, как ему показалось, большевиков нет.
Почти вслед за ним появился и наш незнакомец.
По его словам, ночная тревога была совершенно ложной.
Вместо карательного большевистского отряда на станцию прибыло два казачьих эшелона, 11 Донского полка и отдельной казачьей сотни, в каковые мы, он считает, можем поместиться и спокойно продолжать путь дальше.
— Я знаю, — прибавил он, — что ночью вы, вероятно, были встревожены стрельбой украинского караула, помещавшегося в соседней с вами комнате. Вчера я забыл предупредить вас об этом: ночью же, караул, по не выясненным еще причинам, но очевидно считая, что станция и часть местечка, занята большевиками, открыл частый огонь, результатом чего, из жителей было двое убито и несколько ранено.
Поблагодарив его за эти сведения и за ночлег, мы все же сочли за лучшее, немедленно отправиться на вокзал и обеспечить себе возможность дальнейшего следования.
Надо сказать, что своим благополучием и наличием удобств, мы в значительной степени, конечно, были обязаны доброму гению, явившемуся нам в образе незнакомца.
Из разговоров с ним удалось выяснить, что он казак, служит в казачьем бюро в Киеве и часто ездит собирать сведения о казачьих эшелонах, способствует проталкиванию их вперед и вместе с тем помогает офицерам, пробирающимся на Дон, устраиваться в эти эшелоны.
Наслаждаясь отдыхом в теплушке, после мучительного переезда, мы охотно выслушали его рассказ, не высказав ни сомнения, не проявив особой любознательности.
Мы чувствовали себя только обязанными этому человеку и радовались искренно, что все обошлось благополучно.
Но прошло около 8 месяцев и случай опять столкнул меня с ним, когда я уже был начальником штаба Донских армий и начальником Войскового штаба Всевеликого Войска Донского.
Как то осенью 1918 года, начальник штаба северного фронта, телеграфно донес мне, что на одном из боевых участков сторожевые посты захватили, по-видимому, большевистского шпиона, пытавшегося тайно проникнуть в район нашего расположения.
— Расправа с ним была бы коротка, если бы он не сослался на Вас, — говорилось в телеграмме, — уверенно заявив, что Вы его хорошо знаете и можете подтвердить его лояльность.
Названная при этом фамилия арестованного мне ничего не говорила, ее, мне казалось, я слышал впервые.
Принимая это за какой-то шантаж, я взялся за перо и уже хотел положить резолюцию:
— "Вымысел", - как совершенно неожиданно меня что-то остановило.
Инстинктивно подчинившись внутреннему голосу, я изменил первоначальное решение и сделал надпись:
— "Пойманного доставить в Новочеркасск, где разобрать дело и результат доложить мне".
Прошло дней 7-10.
Я уже забыл этот случай, как однажды мой адъютант подал мне довольно грязный конверт, адресованный лично мне.
Думая, что это очередная анонимная угроза, открываю, читаю и никак не могу понять безграмотного послания.
Слезные просьбы спасти жизнь, сменялись в нем обещаниями мне всех благ в будущей жизни.
Только упоминание ст. Знаменки и речь о комнате, предоставленной когда-то мне, дали, наконец, ключ к дальнейшему пониманию письма и позволили мне предполагать, что автор его никто иной, как знакомая мне "таинственная личность".
Оказалось, будучи доставлен в Новочеркасск, он сидел в тюрьме и ожидал своей участи.
Заинтересовавшись его судьбой, я приказал привести его ко мне и через час он был в штабе.
Узнать его было очень трудно, настолько он изменился, осунулся, похудел, голова была забинтована, лицо в ссадинах и синяках.
Плача, он поведал мне свои мытарства: задержался в Киеве и неоднократно пытался, но все неудачно, проникнуть на Дон в ст. Богаевскую, где живет его старуха мать и младший брат.
В последний раз пробираясь тайно в родную Землю, прячась от большевиков, наткнулся на сторожевой пост.
Казаки, приняв его за шпиона, избили до полусмерти и возможно, что и прикончили бы, если бы не подоспел офицер.
Последнему он клялся в своей невиновности и умолял сообщить начальнику штаба войска, который может удостоверить его личность и его непричастность к большевизму.
Офицер сначала колебался, но затем доложил своему начальнику и в конце концов история докатилась до Новочеркасска.
Никаких прямых доказательств, уличавших его в шпионаже, не было, не было найдено никаких компрометирующих документов.
В душе я сознавал, что стоявший передо мной, на половину больной человек, когда-то оказал мне очень большую услугу, и мой долг отплатить ему тем же.
Сведения данные им о матери и брате, проверенные срочно, оказались вполне правдоподобными.
Удовлетворительный отзыв о нем дал и станичный атаман.
В виду этого, я, приказал дело о нем прекратить, его освободить, отправив домой в станицу в трехмесячный отпуск на лечение, по окончании которого зачислить в один из действующих полков.
Что произошло с ним дальше, я не знаю, больше я его никогда не встречал».
______________________________
.
Інший біглий офіцер - ад’ютант дівізіона, який з шаблею в руках та в туфлі на босу ногу по снігу збіг зі свого штабу від збільшовічених солдат.
Тепер його дорога лежить, як він гадає, до родичів, у Москву.
Але насправді ця стежка приведе і його на Дон, де він потім очолить одну з славетних білоказачіх груп.
Сєргєй Мамонтов:
«Попав в Каменец Подольский, в двадцати пяти верстах от Бурты, я себя почувствовал в безопасности.
Конечно, конные не станут за мной гнаться, а унтер-офицер будет рад от меня избавиться.
Оставалось доехать до Москвы, а это было непросто.
Армия демобилизовалась без всякого плана, простым дезертирством.
Толпы вооруженных людей дезорганизовали транспорт.
Поезда из теплушек ходили редко, без всякого расписания. Их брали штурмом на каждой станции.
Громадные толпы озверелых солдат легко поддавались демагогической пропаганде большевиков.
Офицеров убивали, выбрасывали на ходу из вагонов.
Особенно были страшны пересадки на узловых станциях.
Тут шумела солдатня.
Влезть в поезд было почти немыслимо.
Люди дожидались по неделям.
Только что я поместился в комнате гостиницы, в дверь постучали.
Вошел улыбающийся еврей.
— Здравствуйте, господин офицер, как вы поживаете? Не нужно ли вам чего-нибудь? Я могу достать вам все, что вы хотите.
— Спасибо, мне ничего не нужно.
— Не говорите этого. Наверное, вам что-нибудь нужно. Девочку? Паспорт? Оружие? Штатский костюм? Нет? Ну отдыхайте. Я зайду завтра.
Он пришел на следующий день.
— Здравствуйте, господин офицер, чем могу служить? Вы говорили об оружии. Я хотел бы купить револьвер. В добрый час. Доверьтесь мне. Вам лучше не выходить на улицу. Город полон солдат, которые пристают к офицерам. Вы мне скажите, что вам нужно, и я принесу вам сюда...
— ...
— Значит, револьвер. Какой системы? Патроны?
Он продал мне револьвер, хлеба, колбасы, сала, муки.
Доставил меня и мой чемодан на вокзал, втиснул в переполненный вагон.
У него всюду были связи и свои люди.
— Вот, — сказал он улыбаясь, — а вы говорили, что ни в чем не нуждаетесь.
— Я был не прав. Без вас я едва ли смог бы уехать. Спасибо вам.
— Счастливого пути.
Ночью поезд пришел в Шепетовку, узловую станцию.
Дальше он не шел.
Я вылез из вагона, не зная, что мне делать.
Вдали вокзал шумел от массы народа.
Проходил железнодорожный служащий.
— Скажите, как я мог бы добраться до Москвы?
— Вам везет. Вот этот состав идет прямо в Москву и вскоре отойдет... Не ходите на вокзал, там полно солдатни.
Я влез в темную теплушку.
Нары были заняты, но место было.
Я сел на доску-скамью перед печкой, спиной к двери.
Действительно, поезд вскоре тронулся.
Через карман шинели, который я прорезал, я положил руку на револьвер в кармане штанов и заснул в сидячем положении.
Когда я проснулся, был день.
Я приоткрыл глаза и тотчас же их опять закрыл, делая вид, что сплю.
Нащупал револьвер в кармане.
Только бы он не зацепился, когда буду его вытаскивать!
Вокруг меня стояли солдаты и возбужденно обсуждали мою персону.
— Конечно, это офицер. Посмотрите на кожаный чемодан и штаны с кантом.
А я-то думал, что, сняв погоны, кокарду и шпоры, я сделался неузнаваемым.
Голоса становились все возбужденнее.
Я подумал:
“Дверь приоткрыта, и поезд идет, видимо, медленно. Если до того дойдет, то я стреляю и выпрыгиваю из поезда. Главное, чтобы курок не зацепился”.
Но был один голос примиряющий.
— Вы же видите, что он артиллерист (черные петлицы). Артиллеристы все походят на офицеров... Чего вы к нему пристали? Подумали бы лучше об украинцах, которые грабят поезда, идущие в Москву, под предлогом, что ищут оружие.
Это отвлекло от меня внимание, и все стали горячо обсуждать украинский вопрос.
Постепенно страсти как будто улеглись, и я счел возможным проснуться.
Чтобы не участвовать в разговорах и не выдать моим выговором своего буржуазного происхождения, я сел в раскрытых дверях товарного вагона, ноги наружу.
Какой-то солдат оперся о притолоку надо мной.
Он сделал несколько общих замечаний о погоде и вдруг тихо спросил:
— Вы офицер?
Я на него посмотрел, секунду поколебался.
— Да.
— Я тоже. Но вы плохо замаскировались. Не выходите из вагона. Они постепенно к вам привыкнут. Если вам что-нибудь понадобится, вон в углу, тот, который на нас смотрит, это мой денщик, обращайтесь к нему, но не ко мне. Я больше с вами говорить не буду. — И он ушел и лег на нары.
“А, — подумал я, — у меня тут есть союзники. Это утешительно. Значит, это он отвлек от меня внимание солдат”.
Вскоре все же закамуфлированный офицер перешел в другой вагон.
Вероятно, испугался своей откровенности».
______________________________
.
А тим часом в станиці Камєнской на Дону відбувається переворот.
До влади приходять красні, які спрямовують донських казаків проти їхнього ж ватажка - генерала Калєдіна.
Про це ще не знає інший майбутній атаман Дону, а сьогодні - один з багатьох генералів-заручників.
Він квартирує у Великих Луках, під наглядом комісарів, навіть не відставлений від посади.
І планує втечу на Дон, але його весь час щось зупиняє.
Пьотр Краснов:
«Съ мѣстнымъ комиссаромъ Пучковымъ мы жили дружно.
Онъ, хотя и называлъ себя большевикомъ, по оказался ярымъ монархпстомъ, офицеры штаба корпуса часто бывали у него, дѣло всегда оканчивалось выпивкой и воспоминаніями отнюдь не большевистскаго характера.
Я рѣшилъ использовать это выгодное положеніе и добиться пропуска для штаба корпуса въ Пятигорскъ, для расформированія.
Моя цѣль была остановить эшелонъ въ Великокняжеской и передать псе имущество корпуса Каледину.
Имущество было не малое.
Оставалось полъ-миллиона денегъ, было болѣе тысячи комплектовъ прекраснаго обмундированія, вагонъ чая, вагонъ сахара, нѣсколько автомобилей, аппаратъ Юза, радюставція и т. д.
Генерала Солнышкина я командировалъ въ Ставку и онъ, благодаря личному знакомству съ Бончъ-Бруевичемъ, бывшимъ начальникоигь штаба у Крыленко и генераломь Раттелемъ, начальникомъ военныхъ сообщений, добился назначения эшелона на Пятигорскъ и пропусковъ.
Дѣло это шло медленно, а положеніе наше въ Великихъ Лукахъ становилось очень тяжелымъ.
Послѣдніе казаки покидали городъ, мы оставались одни.
Носить погоны больше стало немыслимо.
Солдаты съ ножами охотились за офицерами.
Но снимать погоны мы считали для себя оскорбительнымъ и потому всѣ переодѣлись въ штатское.
Однако это не улучшило положенія.
Насъ знали въ лицо и готовились расправиться съ нами и особенно со мной.
Я каждый день ѣздилъ верхомъ.
Разъ за мною погнались солдаты съ ножами, другой разъ въ деревнѣ стрѣляли по мнѣ.
Можеть быть, думалъ я. настало время бѣжать, но какъ бѣжать?
За мною слѣдили команды штаба, писаря, .мой деньщикъ и вѣстовой наблюдали за мной.
Конечно, я могъ выѣхать на прогулку верхомъ и не вернуться.
Я часто ѣздилъ одинъ.
Но тогда пришлось бы бросить жену и офицеровъ штаба, которые такъ надѣялись на меня, что я ихъ выведу.
А между тѣмъ, нѣсмотря на всѣ обѣщанія объ отправкѣ штаба въ Пятигорскъ, эшелоновъ намъ все не давали.
24/11-го Января 1918 года пришло требованіе сдать всѣ деньги корпуснаго казначейства въ Великолуцкое уѣздное казначейство.
Деньги сдали, протестовать было безполезно, да и законнаго права не было.
Корпусъ былъ расформированъ».